?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Подделка — это такой же памятник, как и всякий другой, но сделанный с особыми целями.
Д. С. Лихачев.

В истории мировой литературы и книжного дела мы достаточно часто встречаемся с рассказами о мистификациях и подделках. Созданные в разные времена и по разным причинам, они привлекают наше внимание до сих пор – во многом, потому, что в итоге оказываются связаны с настоящими детективными расследованиями. Об одной такой мистификации, продлившейся почти целый век – девятнадцатый – мы и хотим рассказать, проиллюстрировав наше повествование фотографиями изданий из фондов Исторички. Количество этих изданий в собраниях отечественных библиофилов только подтверждает тот факт, что мистификация – до поры до времени – была вполне удачной и будоражила умы многих ученых и коллекционеров.

7

8
Краледворская рукопись. Издание 1862 года из фондов ГПИБ.

Речь пойдёт о Краледворской и Зеленогорской рукописях, считавшихся памятниками национальной чешской культуры, появление которых современники сравнивали с находкой «Слова о Полку Игореве».
В национальном возрождении Чехии одна из ведущих ролей отводилась чешскому языку. Патриоты, называвшие себя «будители», мечтали создать новую отечественную литературу. У истоков этого движения стоял «учёный аббат» Йозеф Добровский, а одним из лучших и преданных его учеников был молодой филолог и поэт Вацлав Ганка.

Vaclav_Hanka

Энтузиазм, с которым он изучал родной язык, горячие проповеди в защиту народности вскоре сделали Ганку душой группы молодых ратоборцев, решивших во что бы то ни стало создать новую чешскую словесность. Они писали и издавали книжки в защиту чешского языка, выпускали словари, занимались поэзией и историей, устраивали театральные представления и декламации на чешском языке, возбуждая патриотические чувства и противодействия насильственной германизации. Очень скоро Вацлав Ганка занял видное место в патриотически настроенных кругах, пользовался авторитетом, особенно у чешской молодежи. И если заслуга Й.Добровского состояла в том, что он стал выдающимся деятелем национального возрождения первого поколения, то В.Ганка, его ученик и продолжатель, представлял второе поколение. Он стал известен как преподаватель чешского языка, как энергичный пропагандист национальной культуры и, о чем уже говорилось, как переводчик сербских народных песен и автор лирических стихотворений.
Кроме того, Ганка прекрасно знал древнечешскую литературу, древнерусскую и южнославянскую письменность.
И вот осенью 1817 года, во время визита Ганки в небольшой городок Двур Кралове-на-Лабе, в башне костела, за сваленным в углу проржавевшим оружием, Вацлав Ганка обнаружил несколько листков, похожих на оборванные страницы старого латинского молитвенника: двенадцать разрозненных пергаментных листков мелкого формата и два узких обрезанных лоскутка, исписанных, как вскоре подтвердится, старинными чешскими буквами.
Первым описание найденной рукописи дал Й.Добровский в 1818 году. В одной из своих заметок, перечисляя чешские памятники XIII века, он заявил, что к ним следует отныне добавить и Краледворскую рукопись.
«Это собрание лирико-эпических нерифмованных национальных песен, превосходящее по своим достоинствам все доселе найденные древние стихотворения, но от которых осталось только двенадцать листиков in 12° и два узких лоскутка... Судя по письму, они относятся к 1290—1310 годам. Некоторые стихотворения ещё древнее. Всё собрание состояло из трех книг, как можно с достоверностью заключить из надписей над оставшимися главами третьей книги, где названы главы 26, 27 и 28. Первая книга могла быть посвящена рифмованным песням духовного содержания, вторая — более длинным стихотворениям, а вся третья — более коротким нерифмованным народным песням. Если каждая из недостающих 25 глав состояла лишь из двух стихотворений, то только из третьей книги не дошло до нас пятьдесят стихотворений... Объяснение тёмных или совершенно непонятных слов предоставляем мы издателю, а сами заметим только, что здесь встречаются отдельные слова, которые нельзя найти в старинных чешских памятниках».
Рукопись стала называться по месту обнаружения Краледворской, и в 1819 году в Праге появилось её первое издание.

16а

Текст эпических поэм и лирических песен XIII—XIV столетий был напечатан по-чешски с объяснением непонятных слов и предисловием, а также немецким переводом, сделанным В.Свободой, начинающим поэтом и другом Ганки, и предисловием на немецком языке.
В чешском предисловии Ганка сожалел, что «перевод на новый чешский язык уступает в достоинстве подлиннику». Специалисты особо выделяли пять героических песен, которые «основывались на весьма важных исторических событиях и геройских подвигах». В них видели не только памятник древнего языка и поэзии, но источник знания об обычаях, быте древних чехов и т. п., одним словом, «ключ ко всей их истории».
Более тысячи строк эпических стихов и 96 лирических воспевали седую старину, славные подвиги героев, междоусобицы князей, кровавые битвы, наслаждения и страдания любви, рисовали картины природы.
В героических песнях-поэмах говорилось об изгнании поляков из Праги, о походе саксов на Чехию, о вторжении татар в Моравию, о чешских героях Забое и Славое, обративших в бегство войска чужеземного короля.
Поднимается скала над лесом;
На скале стоит Забой могучий
И во все концы кидает взгляды.
Возмутился дух его печалью,
И Забой заплакал, что твой голубь...
(Перевод Н. В. Берга)
Повсюду с гордостью рассказывали о сенсационной находке, об открытии «чешских Нибелунгов». Таким образом, археологическая романтика, казалось бы, обрела твёрдую почву фактов. Kраледворская рукопись свидетельствовала о высоком поэтическом развитии, которого достигли чехи в старину, и являлась историческим памятником их борьбы за независимость.
Ганка предположил, что автором песен был чешский рыцарь Завиш из Фалькенштейна.
Находка Kраледворской рукописи положила начало восхождению Ганки по ступеням славы, имя его становится всё более известным. Сам он, по замечанию некоторых современников, был неравнодушен к успеху. Преисполнившись мечтой о возрождении гения своего народа, горячо поддерживал идею о создании Национального музея, где были бы собраны памятники чешской старины. Наконец, в апреле 1818 года музей открыть разрешили и объявили денежную подписку в его пользу. Сам Ганка преподнёс музею Краледворскую рукопись. Это был, пожалуй, самый дорогой экспонат музейного собрания. Но в подношениях обнаружился ещё один документ, значимостью не уступавший Краледворской находке. Два сравнительно небольших стихотворных фрагмента на двух листках пергамента, шитых посередине.
В стихотворных отрывках речь шла о полулегендарной Либуше, упоминаемой в летописи княжне-прорицательнице. Либуше прославилась тем, что возвела укрепления Праги, сделав её резиденцией чешских князей. От неё и её мужа Пшемысла будто бы пошёл княжеский род, который правил около пятисот лет.
Рукопись «Суд Либуше» передал в музей сам бургомистр Праги, к которому она попала… по почте. В анонимном письме, вложенном в конверт с рукописью, говорилось, что пергамент нашли в каком-то домашнем архиве. Только в 1859 году выяснилось, что пергаменты нашли в замке Зелена Гора.
С тех пор «Суд Либуше» стали называть по месту находки Зеленогорской рукописью.
Добровский, к которому попала Зеленогорская рукопись, не смог до конца разобрать текст. В дело снова вступил Ганка, на этот раз со своим приятелем Йозефом Юнгманом. Им удалось разобраться в сложном старинном тексте, прочитать его и установить порядок листов. Уже тогда Добровский высказал весьма неприятные для молодых ученых предположения, правда, только в частных письмах: «То, что составители старого фрагмента легко его разделяют (на слова), легко читают и понимают лучше, чем вы или я, вполне понятно… Эта рукопись, которую её защитники сами создали, безусловно, подделка, и наново на старом пергаменте зелеными чернилами написана, как я сразу, едва увидев текст, определил... одного из них или даже обоих я считаю составителями, а господина Линду — переписчиком». Но дальше писем в своих обвинениях Добровский не продвинулся.
Краледворскую и Зеленогорскую рукописи перевел на русский язык адмирал А.С. Шишков, президент Российской академии. Это были прозаические переводы, изданные с предисловием и примечаниями Шишкова в 1820 году. Позже, в 1846 году, появился русский поэтический перевод Н.В. Берга.

10

11

12

13

В 1824 году Й.Добровский опубликовал заметку «Литературный обман». Он по-прежнему считал Краледворскую рукопись подлинной, но Зеленогорскую назвал «поддельным мараньем», созданием плута, который «решил надуть своих легковерных земляков». Однако ничем серьёзным своё подозрение Добровский подкрепить не мог. В дальнейших публикациях он утверждал, что «автор, руководимый патриотическим желанием открыть ещё более древний памятник чешской поэзии, предпочёл при некотором знании древнеславянского и русского языков самостоятельно составить такой памятник по разным источникам».
С ним вступили в полемику представители молодого поколения чешских ученых — Й.Юнгман, В.Ганка, В.Свобода.
Следует сказать ещё об одной рукописи, найденной в 1819 году. На этот раз древний пергамент был обнаружен в переплете старой книги, всего один лист, на котором кто-то записал «Любовную песню короля Вацлава». Ганка посчитал, что этот текст - отрывок из большого стихотворного сборника. «Песнь…» косвенным образом подтверждала подлинность Краледворской рукописи: на оборотной стороне пергамента было записано стихотворение «Олень», повествующее о гибели доблестного юноши и присутствующее в текстах Краледворской находки.
Скачет олень по долинам,
Прыгает он по горам,
Носит по целому краю,
Носит крутые рога.
Режет крутыми рогами
Сучья в дремучем лесу,
По лесу летмя летает,
Скачет на быстрых ногах.
Хаживал молодец в горы,
Долом широким на брань,
Тяжкие нашивал стрелы,
Вражию мочь поражал.
Доброго молодца нету! —
Лютый нагрянул злодей...
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Быстрые кречеты вьются,
Из лесу к дубу летят,
Голосом жалким выводят:
«Молодца враг погубил!»
Горькими плачут слезами
Красные девы по нём.
(Перевод Н. В. Берга)
Теперь усомниться в подлинности значило бросить тень и на Краледворскую рукопись. Вера в её подлинность была тогда незыблемой, а сама рукопись — святыней, о которой говорили лишь в хвалебном и торжественном тоне.
Разрешить недоумения и подозрения мог только всесторонний анализ этой рукописи — палеографический, лингвистический, исторический, но прежде всего химический. Но только через сорок лет создадут особую комиссию по исследованию пергамента и чернил «Любовной песни короля Вацлава».
В 1929 году, после смерти Добровского, Ганка и Свобода издали Краледворскую рукопись на двух языках — чешском и немецком. Точнее, под одним переплетом издатели собрали все рукописи, обнаруженные в 1817–1820 годах. В 1835 году появилось третье издание старочешских текстов. К этому времени Краледворскую рукопись перевели на несколько языков, и Ганка напечатал образцы этих переводов.

9

Таким образом, древний памятник признали во всём мире. Однако тогда же раздался голос, требовавший немедленно допросить свидетелей, имевших отношение к найденным рукописям. Это был Е.Копитар, ранее, как и Й.Добровский, сомневавшийся в подлинности Зеленогорской рукописи и «Любовной песни…». Теперь он во всеуслышание заявил, что считает подделкой и Kраледворскую.
Два ученых - Ф.Палацкий и П.Шафарик, возражая Копитару, задумали исследование, которое положило бы конец недоверию, подозрениям и спорам. Первый считался единственным знатоком латинской и чешской палеографии, второй — автор нескольких капитальных трудов по филологии, этнографии, истории культуры, принесших ему европейскую известность.
Труд Ф.Палацкого и П.Шафарика «Древнейшие памятники чешского языка» вышел в свет в 1840 году и сразу стал как бы классическим образцом подлинно научного издания своего времени.
Кроме самих памятников, в нём читатель находил обширные комментарии и примечания. Авторы всесторонне описывали памятники, анализировали их тематику, вели полемику с противниками их подлинности. В связи с этим немало места уделяли они опровержению доводов покойного Й.Добровского. Как мог такой учёный муж, писали они, утверждать, что эта поэма — плод шутника-сочинителя? Если бы это было так, то следует признать, что в 1818 году в Чехии незаметно для современников появился человек, палеографические, исторические и филологические знания которого намного превосходили познания всеми уважаемого Добровского, и это чудо учености осенило мир своим необыкновенным светом, таинственно, просто ради шутки. «Нет, — восклицали авторы, — для этого нужна поистине слепая вера при неверии!»
Они указывали на ошибочные с их точки зрения выводы Й.Добровского, упрекали его в неточности исторического и лингвистического анализа (в основном это относилось к Зеленогорской рукописи), опровергали его предположение о возможных авторах, доказывая, что Ганка, Юнгман и еще один участник движения будителей – Й.Линда не могли сочинить поэму «Суд Либуше».
Заодно досталось и Е.Копитару за «страсть подозревать подлог во всех древнейших памятниках чешской литературы, открытых в новейшее время...» Позицию Е.Копитара объясняли литературной нетерпимостью, желчностью, завистью к чешским ученым и даже «нечистыми побуждениями», намекая на будто бы существующую его связь с австрийскими властями, заинтересованными в принижении чешской самобытности.
После публикации исследования Палацкого и Шафарика культ рукописей достиг апогея. Художники создавали на темы песен картины и иллюстрации, поэты посвящали им стихи, композиторы сочиняли к ним музыку, герои их ожили на сцене. Песнями восторгались многие европейцы, справедливо усмотрев в них богатые поэтические возможности чешского языка. Мицкевич упоминал их в лекциях, посвящённых славянским литературам. Пушкин, по словам Ганки, намеревался будто переводить их — у него в библиотеке имелся текст Краледворской рукописи. (Действительно, издание Шишкова в библиотеке Пушкина имелось, но Вацлав Ганка часто выдавал желаемое за действительное). Гёте восхищался художественной выразительностью этих текстов и перевёл некоторые песни.
Между тем Ганка продолжал выпускать одно за другим новые издания своего детища. В 1843 году вышло пятитомное полиглотное (восьмиязычное) издание, так называемая Малая Полиглотта. Затем последовали новые издания. В большинстве их принимали участие Ф.Палацкий и П.Шафарик как авторы комментариев или примечаний (перевод на современный чешский язык был выполнен графом Туном).
К 1847 году в Праге вышло уже девять изданий Kраледворской рукописи. В 1851 году появилось десятое, а через год так называемая Большая Полиглотта — двенадцатиязычное издание, где каждому переводу было предпослано предисловие переводчиков.
Популярность Ганки отныне можно было сравнить разве что со славой какого-нибудь национального героя. Его называли не иначе, как человеком, который вернул чехам былое величие.
Сам он вёл весьма скромный образ жизни и с 1823 года являлся хранителем библиотеки Чешского музея, где, собственно, и проводил все дни. Музейные и рукописные фонды знал прекрасно и не переставал радеть об их пополнении. Уже тогда это было самое богатое собрание книг и рукописей на славянских языках.
Каждый русский, оказавшийся в Праге, считал долгом посетить Ганку. У него бывали учёные, литераторы, врачи, чиновники. С ним переписывались профессора Петербургского и Московского, Харьковского и Виленского университетов. И всякий, кто посещал его скромный дом, должен был оставить запись в знаменитых альбомах Ганки.
В изобилии представлены автографы русских гостей Ганки. Здесь встречаются самые разные фамилии, прежде всего писательские: И.Тургенев, А.Майков, И.Аксаков, Н.Надеждин, П.Вяземский, А.Хомяков, А.Кошелев и др. Н.Гоголь желает здравствовать Вячеславу Вячеславовичу и «работать, печатать и издавать во славу славянской земли и с таким же радушием приветствовать всех русских» (1845 г.), Ф.Тютчев шлёт «братский привет русского чешской Праге» (без года), А.Толстой выражает Ганке «искреннюю благодарность за добрый совет» (1846 г.). П.Вяземский оставляет такую запись: «Слово дано от бога человеку на благо и с тем, чтобы люди друг друга разумели и вследствие того друг другу сочувствовали и помогали. Слово должно быть орудием мира и братского дружелюбия между народами и правительствами. Горе тем, которые употребляют этот дар во зло и обращают его в орудие вражды, лжи, ненависти, зависти и междоусобий...» (1853 г.). Академик И.И. Срезневский, многие годы друживший с Ганкой, считал себя его учеником, научившим его «не пропускать без внимания и кусочков пергамента на переплете старых книг». Привязанность и благодарность русского ученого выразились в том, что он назвал своего первенца Вячеславом, в честь чешского коллеги.
В России Ганка нашёл покровителей, приверженцев и апологетов не только в лице некоторых ученых, но и среди высших царских чиновников. А.С. Шишков и С.С. Уваров, M.M. Сперанский и А.С. Норов в один голос отмечали заслуги Ганки.
И не было ничего странного в том, что в торжественных случаях грудь Ганки украшали русские ордена, полученные за заслуги «в славянских древностях и литературе». Он был награждён серебряной медалью за открытие Краледворской рукописи, а позже получил большую золотую медаль Российской академии, членом которой был впоследствии избран. Его приглашали работать в Россию, где обещали чин надворного советника, потомственное дворянство и академическое жалованье (пособия на издание своих трудов он получал неоднократно). Ганка предпочёл остаться в Праге и занимать скромное место библиотекаря. Его так и называли «пан библиотекарь».
Всю свою жизнь Ганка издавал древние памятники, которые счастливо отыскивал в музейной коллекции старых рукописей. «Судьба предназначила именно вам все древнейшие памятники славяно-чешские», — писал Ганке в январе 1840 года М.П. Погодин. Помимо публикаций корпуса рукописей, Ганка выпустил в разное время ряд других изданий, в том числе хрестоматии, словари, чешскую грамматику, произведения древнечешской литературы, исторические хроники, народные книги. Он написал и издал «Начала священного языка славян» и «Начала русского языка» (который он успешно преподавал), напечатал в 1821 году «Слово о полку Игореве». В этом издании наряду с русским текстом приводился чешский перевод с предисловием на чешском, сербском, польском и русском языках.

1

2
Издание Краледворской рукописи из собрания А.Н. Голицына.

3

4

5
Издания из собрания А.И. Барятинского. Обратите внимание: два экземпляра, и один из них даже не разрезан.

В своё время академик А.Н. Пыпин, двоюродный брат Н.Г. Чернышевского, знаток истории славянских литератур, в том числе и чешской, задавался вопросом об историко-литературных условиях появления какой-либо подделки. Занимала его и психология мистификатора. Отсутствие подлинных фактов или недостаточное знание их, считал он, ведет к доверчивости, придаёт большую смелость в обращении с предметами старины: «...была простодушная мысль, что если нет старины, то её можно придумать, и другие верили таким выдумкам».
Случается, конечно, что мистификатор работает ради денег. У иных страсть к подделкам существует сама по себе, как болезненная потребность фантазии. Но бывает и так, что мистификатор попадает в плен к свой мечте — воссоздать древние отечественные памятники, об отсутствии которых сожалеют историки и археографы, и доказать тем самым национальную самобытность, издревле присущее народу величие духа.
К концу 1856 года атмосфера вокруг Kраледворской рукописи и других текстов вновь накалилась. В воздухе запахло грозой, и она грянула, обрушившись прежде всего на «Любовную песнь короля Вацлава». Особая комиссия Чешского музея установила, что нижний текст на пергаменте, то есть подлинный, был записан в XV веке, тогда как верхний, собственно «Песнь», по типу письма можно отнести к XII или XIII веку. В подлинном памятнике нижний текст всегда должен быть старше верхнего. Отсюда сделали вывод: нынешний чешский текст написан в данном случае на стертом латинском письме, то есть на палимпсесте.
В октябре 1858 года в пражской газете «Богемский вестник», издававшейся на немецком языке, появилась анонимная статья «Рукописные подделки и палеографические истины».
Автор статьи коснулся «подлинности» Kраледворской рукописи и прямо указал на её творца — Вацлава Ганку. Более того, автор заявлял, что «большая часть древних памятников чешской литературы изобретена Ганкой». Да, писал он, памятники древности отвечают национальному чувству, но для того, чтобы «очистить духовную атмосферу чехов», надо открыть публике глаза, открыть имена фальсификаторов.
Месяц спустя Ф.Палацкий опубликовал статью, обвинив газету в невежестве и недобросовестности, в раздувании национальной ненависти между чехами и немцами, в том, что она помышляет «отнять у нас наши драгоценные сокровища». Однако, решив не втягиваться дальше в разгоравшуюся полемику, Ф.Палацкий сообщил, что отныне не участвует в распре.
В ходе судебного процесса «Вацлав Ганка против «Богемского вестника», когда судом была установлена непричастность «пана библиотекаря» к появлению на свет Краледворской рукописи, обнаружился свидетель, опознавший пергамент и подтвердивший, что видел его задолго до появления Ганки в Двуре Кралове-на-Лабе.
Историко-литературный спор приобрел, как заметил в свое время А.Н. Пыпин, характер «столкновения» между чехами и немцами. И те и другие в споре о рукописях смешивали археографию как науку с политикой, и многим чехам рукописи казались тогда такими китами, на которых стоит земля чешская: отымите этих китов, и погибнет чешская народность.
Оправданный судом Ганка скончался в 1861 году, в возрасте 72 лет. Никто не сомневался, что причиной смерти стал злосчастный процесс, который он сам, впрочем, и затеял. «Горе, испытанное им на склоне лет, — считал И.И. Срезневский, — превратилось в болезнь, от которой он умер». Русский журнал «Время», сообщив о кончине Ганки, считал, что «первая причина расстройства крепкого здоровья покойного» заключалась «в глубоком оскорблении и огорчении, нанесенных ему процессом». Похороны Вацлава Ганки вылились в торжественную и мрачную манифестацию.
Но споры вокруг его находки продолжались. Многое теперь казалось неясным в истории с рукописями.
Не странно ли, что всякий раз, когда таинственным способом извлекалась на свет божий очередная древняя рукопись, где-то поблизости оказывался сам Ганка или кто-нибудь из его друзей, уже упоминавшиеся Й.Линда и В.Свобода. Похоже, что друзья Ганки действовали согласованно. Едва разнёсся слух о находке Kраледворской рукописи, как В.Свобода спешит напечатать предварительные сведения о ней. В свою очередь Й.Линда рассказывает в печати историю находки. Впрочем, участвовал ли В.Свобода в тайных работах Ганки и Линды, можно лишь гадать. Некоторые, правда, считали, что В.Свобода был автором эпических песен в Kраледворской рукописи, Ганка — лирических, а писцом — Линда. Другие полагали, что Ганка и Линда обошлись без участия Свободы.
Все считали Ганку заботливым, усердным стражем библиотеки и рукописного отдела музея, который благодаря его заботам и стараниям обогащался новыми поступлениями. Так оно и было. Но было и другое. По существу являясь бесконтрольным его хозяином, он и там «натворил чудес», как говорил профессор В.Грубы, изучавший рукописный фонд музея. «В библиотеке музея нет ни одной рукописи, к которой Ганка не приложил бы своей руки», — утверждал этот чешский ученый.
В одной рукописи Ганка переделал стихи на восьмисложные, в другой — обвёл отдельные буквы зелеными и красными чернилами, в третьей — изменил текст. Случалось, на пустые пергаментные листы в конце какой-либо рукописи он наносил выдуманный им «старочешский текст».
Русский академик В.И. Ламанский, знаток памятников славянской письменности, видел в подлогах, совершённых Ганкою, осознанные действия.
По мнению ученого, Ганка мало походил на фантазёра, который обманывает сам себя. Его поступки вполне осознанны. Вот отчего В.И. Ламанский считал себя вправе и даже нравственно обязанным «не скрывать правды, не молчать об обнаруженной и столь долго царившей в науке лжи, но утверждать прямо и решительно, что эти подчистки, подделки и подлоги принадлежат без всякого сомнения бывшему библиотекарю музея В.Ганке».
Свою статью, а вернее, «ряд замечательных статей», как оценил их А.Н. Пыпин, академик В.И. Ламанский недвусмысленно озаглавил «Новейшие памятники древнечешского языка». Они публиковались в нескольких номерах «Журнала Министерства народного просвещения» за 1879 год. Выступление В.И. Ламанского, острое, блестящее не только по аргументации, но и по стилю, отличалось категоричной постановкой вопроса как с научно-критической, так и с общественно-политической точки зрения. Автор видел в спорных рукописных памятниках «вполне закономерное историческое явление, возникшее на раннем этапе национального возрождения и нетерпимое в пору зрелости чешского общества».
«Эти подделки и подлоги, — писал В.И. Ламанский, — были подлогом национальных, даже, можно сказать, революционных мечтаний ускорить во что бы то ни стало подъём народности» и вместе с тем «дилетантских воззрений на палеографию, археологию и филологию чешскую и даже славянскую, плодом усвоения некоторых научных приёмов для целей ненаучных и даже антинаучных».
В 1880-х годах была проведена химическая экспертиза рукописей. Выводы были неутешительны для противников Ганки: «Краледворская рукопись с точки зрения микроскопического и микрохимического анализов по существу ведёт себя так, как безусловно древняя рукопись», - писалось в заключении экспертов.
Но никто не придал значения одной детали: при химическом исследовании голубой краски заглавной буквы N было установлено, что это так называемая берлинская лазурь, известная лишь с 1704 года.
Положительно, рукописи вели себя словно заколдованные. Всякий раз, когда думалось, разгадка тайны близка, возникали новые обстоятельства, казалось бы, говорящие в пользу их подлинности.

14

Споры продолжились и в ХХ веке. Только в 1960-х годах экспертиза смогла установить, что тексты Краледворской и других рукописей были нанесены на обширные палимпсесты, а берлинская лазурь наложена не поверх, а в основу красок, считавшихся старше. В анализе текстов, проведённом Ю.Доланским, говорится: «Предшествующие исследования убедительно указали источники, по которым были созданы мнимые старочешские произведения. Авторы КЗР использовали главным образом древнюю чешскую литературу, "Слово о полку Игореве", русские "песенники" и первые сборники сербских народных песен, изданные в 1814 и 1815 годах Вуком Караджичем... Известно, что литературу южных славян особенно любил Ганка. Во время учебы в Вене (1813—1814) он сблизился с выдающимся словенским славистом Копитаром. Общаясь с венскими романтиками, научился ещё больше ценить значение народной поэзии. Кроме сборников русских народных песен Мих.Чулкова и Ив.Прача, заинтересовали его обе сербские „Песнарицы" Вука Караджича настолько, что он в 1817 году издал в своём переводе избранное под названием „Простонародная сербская муза". При этом он использовал и немецкий перевод сербских народных песен…»
Д.С. Лихачев писал, что искусственное воспроизведение старинной литературы и фольклора делалось из «желания поднять значение своей национальной старины». Одни подделки приносят серьёзный ущерб исторической науке, другие, ставящие перед собой художественные задачи мистификации, и сегодня всесторонне изучаются историками литературы. Хотя Краледворская рукопись и оказалась мистификацией, но роль, которую она сыграла в культурном развитии страны, в особенности в первый период национального возрождения, отрицать не приходится.
Если наши читатели заинтересовались историей этой мистификации, то рекомендуем вам предметный каталог ГПИБ, где есть специальный раздел «Краледворская и Зеленогорская рукописи».

Литература:

1. Белоусов Р.С. Рассказы старых переплётов. - М.: Книга, 1985.
2. Петрушевич А.С. О подложных старочешских письменных памятниках Суде Любуши, Евангельском отрывке св. Иоанна, Краледворской рукописи и подложных чешских глоссах... . - Львов, 1878.
3. Степович А.И. К литературной истории Краледворской рукописи. - М., 1905.

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
rbvekpros
Feb. 13th, 2015 05:10 am (UTC)
Здорово! Но почему статья не подписана?
gpib
Feb. 13th, 2015 05:16 pm (UTC)
В смысле - не подписана? В этом ЖЖ все публикации такие:)
Или вы имеете в виду, что мы забыли указать использованные источники? Эту ошибку мы уже заметили, в выходные исправим.
livejournal
Feb. 13th, 2015 05:12 am (UTC)
Краледворская рукопись Вацлава Ганки
Пользователь rbvekpros сослался на вашу запись в своей записи «Краледворская рукопись Вацлава Ганки» в контексте: [...] Оригинал взят у в Краледворская рукопись Вацлава Ганки [...]
pterodaktil
Feb. 20th, 2015 06:30 pm (UTC)
просто в копилку: http://arzamas.academy/courses/7
gpib
Feb. 20th, 2015 06:52 pm (UTC)
Спасибо!
Нельзя сказать, что мы специально интересуемся этой темой. Просто попал в руки экземпляр "Краледворской рукописи" из библиотеки Черткова, а потом оказалось, что и другие коллекционеры прошлого не обошли этот вопрос вниманием.
livejournal
Jun. 25th, 2016 07:03 pm (UTC)
Краледворская рукопись Вацлава Ганки
Пользователь black_fishbones сослался на вашу запись в своей записи «Краледворская рукопись Вацлава Ганки» в контексте: [...] у (блог Государственной Публичной Исторической Библиотеки) в Краледворская рукопись Вацлава Ганки [...]
( 6 comments — Leave a comment )